(Russian) Русская Голгофа

Феликс Разумовский о Русском Пространстве и русской судьбе

Interview by: Иван Матвеев

Дом №5. Фотография Ольги Толстиковой.

Sorry, this entry is only available in Russian. For the sake of viewer convenience, the content is shown below in the alternative language. You may click the link to switch the active language.

— Феликс Вельевич, Вы много говорите про русское пространство, это очень важная тема. Что для Вас пространство русского севера?

— Всякий раз какие-то события или явления культуры поворачиваются в сознании согласно тем или иным обстоятельствам, согласно контексту, который возникает в жизни. Тема русского севера — не исключение. Сегодня это проблема, одна из многих в нашей жизни. И упирается эта проблема в то, что мы оказались захвачены либеральным сознанием. Россия под него попала целиком и полностью. У этого сознания есть много особенностей. Одна из них — это рассмотрение всех жизненно важных вопросов с точки зрения «выгодно — не выгодно», насколько экономически оправданно, или не оправданно. Плюс этот экономизм накладывается на крайний индивидуализм, исключающий любые формы консолидации. Так вот, русский север был освоен и окультурен на совершенно иных началах, его создали люди с другим сознанием. Экономически русский север не выгоден, это понятно, и потому самим фактом своего существования он опровергает либеральное мировоззрение, помогает ему внутренне сопротивляться. Это сложно, позиции либерализма сильны, де-факто это наша современная идеология. Она ежеминутно разрушает русский мир и русский север как часть этого мира. Идеология либерализма блокирует возможность национальной деятельности. Мы, как народ, как нация, переживаем тяжёлый разлад с самими собой. В этом смысле русский север — это хорошее лекарство.

Снег. Фотография Morke Foe.

Снег.
Фотография Morke Foe.

— Это лекарство и в духовном смысле тоже?

— Прежде всего — в духовном, безусловно. Дело в том, что само распространение русской цивилизации на север было связано с духовным прорывом и духовным дерзанием. Пионером этого освоения было русское пустынножительство, духовное движение, которое берет начало в подвиге преподобного Сергия. В значительной степени его ученики, последователи, двинулись на русский север, и основанные им обители стали духовными центрами, вокруг которых достаточно быстро оформилась всякая жизнь, в том числе, и хозяйственная тоже. Но без духовного подвига русский север невозможно себе представить.

— Как вы считаете, могли бы эти духовные центры — Соловки, например, или какие-то еще, — стать некоей точкой начала возрождения, одной из таких, как-бы, искр?

— Пока можно об этом говорить только гипотетически. Вроде бы, если двигаться в этом направлении, то со временем мы придем к достойному результату. Но пока мы себя отдираем, буквально, соскребаем с руин; и говорить: ну сейчас мы повторим освоение русского севера в эпоху русского возрождения… Нет, пока повторить не удаётся. Нынешняя история Соловков, с которой я столкнулся, говорит о том, что до этого еще очень далеко.
Тут масса проблем, на самом деле. Пока монастырь не может справиться с той ситуацией, которая сложилась: культурной, социальной, духовной. Нужно констатировать эту ситуацию. Посмотрите, что реально происходит на Соловках. Там даже невозможно собрать музейно-научное сообщество, привести его в какое-то нормальное состояние. Там оно расколото. Влияние монастыря на интеллектуальную жизнь Соловецкого музея — это большая проблема. Что же говорить о каких-то более серьезных вещах.

— Возможно, это какой-то пережиток советского атеистического прошлого?

— Причин и оправданий можно найти много. Но ведь мы уже 25 лет как вылезли «из-под глыб», пора бы привести в порядок хотя бы свои мысли. А у нас и о «советском» тоже сложился какой-то странный взгляд. Что значит «советское» в историческом контексте? Те же Соловки, превращённые в Соловецкий Лагерь Особого Назначения… Там в одно время пребывали десятки новомучеников. То есть по концентрации святости Соловки советского времени — это место, сопоставимое с первыми христианскими катакомбами. Почему мы думаем, что советское — это только НКВД, Горький, приехавший с какими-то мерзкими миссиями. Так вот, в экспозиции, посвященной Соловецкому лагерю (а эту экспозицию делал Соловецкий Музей), новомученикам не нашлось места. Там, в бывшем лагерном бараке, сделана экспозиция, в которой упоминается только один священник. И то, не потому, что он священник, а потому, что он ученый. Это Павел Флоренский. Стало быть, русской Голгофы как бы не существовало. Вот проблема.

Соловки. Фотография Николая Кобозева.

Соловки.
Фотография Николая Кобозева.

— То есть, в общем-то, о самом важном они говорить не хотят?

— Они считают, что в теме Соловецкого лагеря это не самая важная страница, это первый момент. А второе — вот есть монастырь, пусть он этим и занимается. А мы занимаемся историей.
На самом деле у нас о Советской истории совершенно неверное представление. Мы всё больше напираем на репрессии, на свирепость кровавого режима. Или на свершения советского строительства. Всё это было… Но было и другое — невиданное по силе духа стояние в вере Христовой. Именно Новомученики были солью земли и великим оправданием русского мира. Так что, не нужно считать главными героями советского времени стахановцев, не стоит морочить себе голову. Главными героями советского времени были новомученики — их тысячи.

Можем ли мы духовно опереться на этот подвиг? С этим оказались серьёзные проблемы. Осмысление советского времени пошло по какой-то диссидентско-либеральной колее. Даже уважаемый мной Александр Исаевич Солженицын говорил, что мы проиграли 20‑й век в России. Я, конечно, с этим не могу согласиться.

— Если возвращаться к земле: свойство человека русского к освоению земли, о чем вы говорили на лекции. Сейчас мы видим ситуацию, когда земля брошена. Причины к этому понятны: это и экономические причины, и духовные.

— Экономические в последнюю очередь. Мы потеряли свой главный дар — освоение пространства. Мы потеряли главное понятие, которое собирает русский мир. Где вы можете слышать о Русской земле, о том, что это такое? Где есть полнокровное, жизненное обращение к этому понятию? Этого нет! Земля в нашей нынешней жизни — это товар. Земля продается и покупается. Точка. То есть в национальном смысле мы себя полностью стерилизовали. Что же удивляться своему бесплодию. Беспамятство для нации — прямая дорога в историческое небытие. К тому же мы довольно давно ступили на эту дорогу. В какой-то момент (это связано не только с советской историей), произошел слом культурного кода. Мы даже не заметили, как это произошло. На самом деле, на протяжении всего 19-го века в России разворачивалась подлинная цивилизационная трагедия. Громадные силы боролись за то, чтобы культурный код сохранить, и, в то же самое время, немалые силы действовали на слом этого кода. Весь 19‑й век можно описать как борьбу за русское самосознание. Но, к сожалению, до конца решить эту задачу не удалось. Код был сломан. И отсюда все последствия. А когда он сломан, такие явления, как русский север, просто невозможны.

Фотография Алены Павлюк.

Фотография Алены Павлюк.

Мы же начали с того, что это не экономика, это такая целостная русская жизнедеятельность, где все сплетено: и культура, и духовная традиция, и хозяйственная деятельность, все это вместе. Это рассыпалось. Я просто снимаю шапку перед теми, кто предпринимает какие-то отчаянные усилия, храмы пытается деревянные восстановить. Вообще что-то там делать. Потому что они действуют в культурном вакууме, т. е. в пустыне.

Увы, у меня о русском севере живых впечатлений немного, последнее яркое воспоминание связано с поездкой в Вёрколу, это село на Пинеге. Во-первых, это родина святого Артемия Веркольского. А потом, там родился советский писатель Федор Абрамов, писатель-деревенщик. Село стоит на коренном берегу реки, и там еще сохраняется немало старых северных домов, огромных, с крытыми дворами. Но уже даже починить такой дом, реконструировать, совершенно невозможно, потому что надо бревно метров двадцать подвезти и поднять. Это делалось, вообще-то, на раз, когда сохранялась традиция т. н. русских «помочей». Сейчас же никого уже не собрать. Поэтому там лепят какие-то времяночки, типа дач, смешные избушки, особенно рядом с этими колоссальными исполинами.

Ну, вот монастырь там восстанавливается. И, кстати, домик Федора Абрамова. Уж как он радел о русской жизни… Это интересная история, как он пытался, будучи абсолютно советским человеком, предотвратить обвал русской жизни на севере. Летом 1979 года, в августе он написал своё открытое письмо к землякам «Чем живём-кормимся». «Чувствуете ли вы ответственность за запущенное хозяйство?» — спрашивал писатель жителей Верколы на виду у всей страны, где были тысячи, десятки тысяч таких веркол. Я полагаю, что это был жест отчаяния. Крик души, вопль: «земляки, надо что-то делать!». Конечно, это была совершенно нерешаемая задача, в рамках советского проекта категорически нерешаемая.

Теперь это большое еще село, там еще какая-то сохраняется жизнь, там школа существует. Вокруг много брошенных деревень, мы их проезжали, — просто все брошено, и все. Типичная картина. Хозяйственная деятельность там ведётся в крайне примитивном виде. Там занимаются только сведением леса, и все. Там уже не пашут, не сеют, почти не косят, а значит, достаточно быстро гибнет драгоценный исторический ландшафт, всё зарастает. Русская земля превращается снова в лесную чащу.

— Вы считаете, что не экономические проблемы в корне?

— Нет, конечно. Например, я знаю, что Финнам тоже советовали в рамках Евросоюза свернуть свою сельскохозяйственную деятельность, производство мяса, молока. Финляндия по природным условиям сходна с русским севером, стало быть, не выгодно тут работать на земле. Но они же на это не пошли. Для них это стало национальной программой. И национальной задачей.

— Государство поддерживает село?

— Да, государство и — нация! Они понимают, что жизнедеятельность на этой земле им нужно поддерживать. Иначе не будет Финляндии, а будет что-то другое. Они не ставят вопрос так: «мол, у нас сено в Ставропольском крае и в Вологодской области отличается по себестоимости. Значит, в Вологодской области про сено нужно забыть, это не выгодно». Нет, они так вопрос не ставят. Они ставят вопрос шире, о сохранении национальной хозяйственной культурной среды. И они эту проблему решают.

— Когда есть желание, положим, на севере, что-то открыть, какое-то производство, при этом есть проблемы с кредитованием, с процентом по кредиту, с налоговой базой, которая очень велика; закупочные цены на то же самое молоко, и т. д., и т. д. Плюс, нет интереса, наверное, и, в частности, у людей: те же самые колхозы проще купить, распродать оставшееся, обанкротить и уехать, получив с этого деньги. Психология временщичества?

— Здесь опять-таки всё упирается в идеологию, в сверхзадачу. Государство может проводить национальную политику, или оно проводит какую-то другую… Или элита, прикрываясь какими-то якобы высокими принципами и используя возможности государства, просто грабит территорию. О судьбе Русской земли вопрос не стоит, земля стала территорией. Это запускает и поддерживает процесс деградации.

Соловки. Фотография Натальи Саблиной.

Соловки. Фотография Натальи Саблиной.

Вообще, в русской цивилизации государство — это важнейший институт. Так же, как и церковь, даже если ее воспринимать только в усеченном виде, как институт земной жизни и земного существования. Что, конечно, неправильно. Но у нее есть и эта функция тоже, она существует в реальных исторических, национальных обстоятельствах. Кроме того, нам же надо иметь в виду, что после всего нашего баловства 20-го века, и не только 20-го, у нас от России, от русской жизни остались всего два явления — это государство и церковь, и больше ничего. Это очень, на самом деле, мало, остальное разрушено в ноль. У нас есть государство и церковь, вот и все. Дальше надо смотреть: проводит ли государство национальную политику? Нет, оно проводит сегодня политику не национальную, а либеральную. В рамках этой политики север должен превратиться в пустыню, что и происходит.

Соловки. Фотография Людмилы Карцевой.

Соловки. Фотография Людмилы Карцевой.

Что будет дальше? — вопрос непростой. Очевидно, мы сейчас находимся на перепутье, и государство наше тоже. Либеральный проект, который был запущен в 91‑м году, себя полностью исчерпал. Он привел к тому, что Россия едва не потеряла свой суверенитет. Эту тему можно обсуждать, что сохранилось, и в каком виде. Но результат, как говорится, налицо. Очередной русский эксперимент обернулся национальной катастрофой. В каких-то сферах жизни эта политика продолжается. Но в такой сфере, как внешняя политика… мы же видим, ситуация изменилась. Никакой расчудесной «мировой цивилизации» не существует.

Мир устроен очень жестко. Это джунгли, и как только в джунглях видят, что кто-то ослабел, что он уже не может сопротивляться, на него кидаются и загрызают. Он не устроен так, как представляли себе Горбачев с этим «новым мышлением». Какое новое мышление? Просто человек полностью был лишен государственного и национального сознания. (Удивительный подарок мы получили в критический момент, нечего сказать). Вот в результате всего этого мы пришли к тому, что жить и как-то обеспечивать свое существование в этих джунглях мы не можем, потому что мы стали развиваться по ложному пути. Нас сама эта внешнеполитическая конъюнктура вынуждает к тому, чтобы принять решение и как-то преодолеть свою национальную беспомощность и слабость.

Нам всё-таки придётся сделать выбор; ибо это противоречие между либеральным проектом и национальными задачами России достигло, как говориться, геркулесовых столпов. Мы или должны капитулировать, потому что у нас уже нет сил сопротивляться, или нам придётся жить по-другому. Если мы имеем за плечами разрушенную страну, деградирующее пространство, то мы не можем отвечать на вызовы времени. Значит, в ближайшее время придется принимать какие-то серьезные решения, к этому подталкивает ситуация.

Но когда мы захотели быть сильными, из всех наших исторических запасников посыпались скелеты. Ну, и возник спор о Сталине, наивный и детский спор. Он великий был государственный деятель, или тиран, деспот, убийца? И те, кто его защищает, говорят, что он строил плотины, электростанции, и т. д. Забавный подход. Ведь это же не самоцель. И, кстати, цивилизация русского севера позволяет понять, как устроена русская жизнь: что в ней самое важное, что эту жизнь созидает, поддерживает. Ну конечно, это не какие-то материальные вещи.

Когда мы говорим о русском севере, я вспоминаю одно удивительное место: древлехранилище Пушкинского Дома. Это собрание, в основном рукописных, или старопечатных книг, которые были вывезены, в основном, в 60‑е годы, экспедициями Пушкинского Дома с севера. В этих экспедиция принимал участие дорогой мне человек, Александр Михайлович Панченко, впоследствии академик. Вместе с коллегами они ездили по этой умирающей земле (тогда умирание только началось), и им просто выносили удивительные духовные книги. В каждой северной избе были когда-то эти книги, их читали и переписывали. По ним жили. Но теперь они были в общем-то не нужны, и если бы сотрудники Пушкинского дома их не собрали, они бы просто погибли. Это говорит о том, что дух от русского севера уже тогда отлетал. И вот теперь мы имеем опустевший север и хранящиеся в Питере его духовные сокровища. Но я глубоко убеждён, что все разговоры о судьбе русского севера надо начинать в древлехранилище Пушкинского Дома. Вот, ребята, смотрите, с помощью чего можно русский север обживать, а если у вас этого нет, то — извините…

Фотография Ольги Гороховой.

Фотография Ольги Гороховой.

И еще один образ стоит у меня перед глазами: я как-то был внизу храма Христа Спасителя, там, где зал церковных соборов. И там есть фотографии по истории русской православной церкви. И вот одна из них запечатлела Голгофо-Распятский Скит на острове Анзер на Соловках. Это был страшный изолятор в советское время. Жуткий изолятор. В храме, конечно, стояли кровати, и в алтаре храма умер новомученик митрополит Пётр Зверев. Мощи его обретены там же, под горой. Так вот, на фотографии было множество следов Русской Голгрфы: обшарпанные стены, надписи… Ныне ничего этого уже нет, там сделан некий «евроремонт», иначе не скажешь. Все стены побелили… Зачем? Я считаю, что это было сделано неправильно. Стоило поступить как-то иначе… Но молиться нужно было в этих катакомбах.. Память о них для нас драгоценна. Стремление начать новую жизнь в наших обстоятельствах… Это как-то неуместно. Новая жизнь бывает только в голубых городах. В советское время такое было: куда-нибудь на целину, обязательно где-нибудь в чистом поле, в тайге. Для нормального сознания все эти города — это очень тяжелая среда обитания.

— За этой новой жизнью, возможно, кроется какая-то потеря самого себя, откуда, так сказать, сам человек происходит, каждого? То, о чем Вы говорите, «Кто мы?», — может быть, это забылось?

— В последнее время мы об этом вспомнили, заговорили о традиционных ценностях, об идентичности. Но разговора не получилось, по крайней мере, пока не получилось. Всё надо делать во благовременье. Без того, чтобы заняться национальным самопознанием, без обращения к русской культурной традиции, без её осмысления — ничего не получиться. Если будем рассказывать себе бездарные истории про русскую модернизацию — пропадём окончательно.

— Ну что же остается, каждому свою делянку окучивать?

— Знаете, в конце 19-го века в русском земском движении была такая теория малых дел. На эту тему у Чехова есть рассказ «Дом с мезонином». Героиня рассказа — Лидия Волчанинова, считает, что главное — это те самые «малые дела». Вот рядом с ней живут крестьяне, им надо помогать, в первую очередь, — учить, лечить. И с этим как будто не поспоришь. Только у нее в усадьбе бывает художник (и еще за ее сестрой ухлестывает), он картины пишет, об искусстве разговаривает… А на «малые дела» у него вроде как и времени нет. Героиня этого терпеть не может и говорит, что эти пейзажи не нужны, мол, не до искусства в наши дни. Кто прав? Судя по всему, оба правы. И «делянку надо окучивать» и о «мире всеобщего» задумываться. И забор починить, и русское пространствопонимание постигать. У нас дел много, и больших и малых.

Фотография Павла Набатова.

Фотография Павла Набатова.

— Если Господь увидит в народе старание, то, наверное, спасет страну — такое уже было не раз.

— Да, да. Это в христианской традиции называется надеждой сверх надежды. Нынешний кризис Русской цивилизации — явление слишком масштабное, беспрецедентное. Разрушения и потери громадны, и в жизни, и в культуре, про экономику и говорить нечего. Впору отчаяться в своём Отечестве. С рациональной точки зрения преодолеть обвал невозможно. А дальше вопрос решается только верой. Дальше мы можем и должны дерзать. И тогда всё меняется, и появляется свет. А с ним и надежда сверх надежды. Ибо то, что невозможно для человека, возможно для Бога. Невозможно было выйти из Смуты ХVII столетия, преодолеть всеобщее бесчестие и власть криминальных сил. Невозможно было сохранить веру и Церковь Христову в годы большевистских гонений. Невозможно было остановить военную машину Вермахта на подступах к Москве. И так далее, и так далее. Библейские слова «надеющие на Господа обновятся в силе» (Ис. 40:31) составляют великую тайну и русской истории, и русской судьбы.


Интервью с Феликсом Разумовским для номера Anastasis про русский север.

Avatar
Российский историк, писатель, телеведущий. Член Международного союза журналистов. Автор и ведущий цикла программ «Кто мы?» на телеканале «Культура».

All materials by this author