Интервью с архитектором Даниилом Макаровым

Миссионерский храм ΙΧΘΥΣ

Миссионерский храм ΙΧΘΥΣ © http://cc-qc.ru/

— Как ты пришел к проектированию храмов?

— С двух сторон. Если начинать издалека, отчасти повлияла практика на Соловках. В то время как-то более-менее ориентировался в церковной культуре, ходил в храм. И меня зацепило, что в Соловецком монастыре, как и в любом древнем монастыре, есть слои исторические. И они все очень точны для своего времени. И не один из них не является доминантой в художественном выражении. То есть они все ценны и цельны. Ощущение, которые передаются через ту архитектуру — это ощущение глубины. Это ощущение отсутствует у многих современных храмов. Но тогда, в 2007 году, я даже не думал о том, чтобы что-то спроектировать на тему храма. У меня была мысль в голове, что есть что-то, отличающееся в эстетике древнего сооружения от похожих, но современных. Я покупал искусствоведческую литературу, меня интересовала эта тема; сформировалась библиотека по русскому древнему зодчеству, по византийскому, по другим каким-то темам, по религиозно-философским. На протяжении всего обучения в МАрхИ я принципиально не проектировал храм, потому что понимал, что мне не хватает знаний. На дипломе я решил попробовать. Мне хотелось понять, может ли быть в современной архитектуре смысл более глубокий, чем функциональное какое-то соответствие, есть ли какие-то более глубокие философские смыслы. И абсолютно случайно я вышел на архитектора Андрея Анисимова, который предложил мне тему «Церковно-молодежный центр в Подмосковье». В дипломном проекте было два храма, баптистерий, гостиничный комплекс, что-то вроде постоянного учебного интерната, летнего учебного центра, кружковые, выставочные… огромный культурный центр. В общем, я его сделал, при работе над ним обогатился знаниями о современной храмовой архитектуре, и это положило начало дальнейшим поискам. Во время работы над дипломом я на полставки работал в мастерской Анисимова, узнавал, как храмы строятся сейчас. Там познакомился с Иваном Земляковым. У нас оказались похожие взгляды на этот вопрос, и мы решили организовать творческое объединение.

— Как комиссия отнеслась к теме диплома?

— Положительно, хвалила за смелость, рекомендовала продолжать тему в аспирантуре. Перед тем, как начать делать диплом, я провел исследование, смотрел, что на западе делают, пытался понять, как у них так получилось, их внутренний путь через эпохи. Я понимал, что если мы перенесем их формы к нам, толку от этого не будет. Что инструментарий общий может быть перенесен — как базовый инструментарий ордера переносился, как византийский инструментарий переносился, но он тут же адаптировался под российскую действительность, под российскую эстетику. И я до сих пор придерживаюсь такого мнения, что должно быть современное, но нужно не переносить форму, а переносить инструментарий. И смотреть, какие побудители внутренние культурные могут рождать новую форму. И, в принципе, никак иначе это не может родиться.

— С чего ты начинаешь проектирование храма?

— Если говорить об архитектурных подходах, то сейчас у меня несколько линий. Одна линия появилась совсем недавно. Это храм постмодернизма. Проекты, которые я делал именно в этом ключе, получают наиболее положительные оценки. Хотя в православной культуре постмодернизм — это ругательство.

— Какие это проекты?

— Это храм Воскресения Христова, проект 2014 года. Там были размышления именно о знаке. То есть это типично постмодернистский проект. Размышления о визуальном образе, эволюции образа, наследственных визуальных связях, архитектурном синтаксисе. При этом я старался отойти от злой иронии, свойственной эпохе, скажем так. Если там ирония и есть, то она чистосердечная, добрая. Этот красный купол глянцевый — он немножко игрушечный, но в этой наивности есть какая-то не то чтобы чистота, какая-то искренность. Ну, наверное, так. Оценку сейчас даю как сторонний наблюдатель.

Другой подход — выявить пространственные архетипы русской исторической архитектуры, и облечь их в инструментарий современной архитектуры. В чем состоит этот подход? Есть устойчивые композиционные формы — куб, восьмерик, или четырёхстолпный храм, купол или шатер и т. д. Сельский храм с так называемой композицией кораблем, с притворами, с горизонталью и вертикалью. И эти схемы достаточно устойчивы. Если посмотреть планировки русских храмов, в них есть то, что остается всегда, но оболочка постоянно меняется. Это подтолкнуло меня к предположению, что вся христианская архитектура — двухчастная: в ней есть неизменная составляющая, связанная с литургией, постоянством евангельской мысли, это символическая схема, абсолютно нематериальная. Мы можем говорить о куполе, можем говорить о земле, небе, о взаимоотношениях, востоке — западе, человеческом — небесном. Можно долго говорить об этих взаимоотношениях, но они нематериальны. А материя берется из контекста временного и контекста территориального. Вот та культура, которая есть, начинает создавать материальную оболочку вокруг этих абстрактных схем. Тогда рождается храм. Этим объясняется и то историческое многообразие храмов, которые мы наблюдаем — Покрова на Нерли, Василия Блаженного, храмы 17 века, классические и более поздние. Они абсолютно все разные, но в них есть что-то общее. Это был основной мой подход на протяжении лет четырех. И до сих пор некоторые храмы я проектирую в нем.

 

Продолжение интервью читайте в номере Archmag №1/2015 «Вера», стр. 42.