(Russian) Метелица

Глава из книги «Деревня под снегом»

Вологодская область. Фотография Ольги Толстиковой.

Sorry, this entry is only available in Russian. For the sake of viewer convenience, the content is shown below in the alternative language. You may click the link to switch the active language.

На белом снегу белая лошадь с грязным, рыжеющим брюхом. Белая лошадь, белый снег, белая Метелица. Одиноко бродящая лошадь в полях около деревни, ненужная хозяину, но уж взял, так взял, куда ж ее девать… Где-то приобрел ее, уже старую, с прогнувшемся крупом, пугливую. Привыкла она только к Шурке, а так всегда хотелось подойти к ней, угостить хлебушком, погладить мокрую морду, заглянуть в испуганные карие глаза с пушистыми белесыми ресницами. Пугалась, прижимала уши. Метелица, единственная лошадь, которая жила тогда в нашей деревне. Такое большое животное, такое существо, то ли животное — то ли всё-таки человек наполовину. Деревня с ней была совсем другой, какой-то более одушевленной и какой оживающей, наполненной надеждой. Лошадь в деревне. Белая живая скульптура в поле, памятник доброте, нежности, незащищенности.

Рано утром туман стекал с ее головы, шеи и она плыла, белела сквозь туман в белом летнем поле, в пенье птиц. Летними вечерами Шурка приводил ее домой, гордо шагал, а за ним шла она, послушная, опустив голову. Его лошадь.

Ни к чему ее нельзя было применить, никак нельзя было задействовать в хозяйстве, не была она приучена к деревенским работам. Где-то, говорят, скакала-бегала.

Шурка тогда пил, временами уходил в запой, исчезал надолго, бросив хозяйство и мать. Тогда мы с Марусей помогали Вале по хозяйству. Валя, со сломленной от трудовой жизни спиной, но не сломленная духом, гордая, сама ни о чём не попросит. Через силу выдюжит, дождется сына, как выдюжила жизнь, поднимая своих четверых в колхозные времена.

Жили мы тогда едино, в таком едином пространстве, как будто и не было дверей в домах. Просто входишь без стука, как к родне, что к Ниле, что к Марусе, что к Вале, что к Нинухе, что к Антонине Михайловне. Деревня была единым общим домом.

И можно было без стеснения прибежать к Селезневым по темноте за помощью, брякнуть им в окошко. Хоть и рано они ложились спать, Валентин выйдет и пойдет молча помогать — ставить капкан от огромных крыс, бегающих у меня по дому, которых боялись кошки, от которых не было спасения мне и моему еще маленькому сыну. И идешь за ним по росе, по холодной ночной траве, за ним, за старшим, который ото всего на свете защитит. Валентином Селезневым, проработавшим всю жизнь трактористом. Ночью нечисть попадается, с силой гремит железным капканом, рвется, приводит в ужас, того и гляди вырвется. Лежишь, прижав сына, стараясь заснуть, боясь пошевелиться. Утром придет Валентин, стукнет в дверь, возьмет ржавый капкан с добычей, унесет с глаз долой.

Накануне загула, да и когда возвращался назад, зверь просыпался в Шурке, становился он опасным. Старались к нему не подходить, не окликать, сторонились. Но так его крутило, выворачивало, надо было ему себя потешить, выплеснуть злобу. Часто попадалась ему под руку Метелица — неумелица, которая упрямилась, не хотела ходить в хомуте, старая, не привычная. Хватал он здоровую слегу, бил и бил, наотмашь по хребту, по голове, куда попало. Все перед глазами, как взлетает снова и снова слега, тупой звук по хребту, лошадиные хрипы, бьющаяся на привязи лошадь. И бежала смелая, старая, пережившая войну Антонина Михайловна усовестить, чтоб не забил до смерти, да я вцеплялась ему в руку. А что ему я — стряхнет, человек бесноватый. Жуткая, дикая стихия, распечатанное зло, заливающее пространство. И лошадь, нежнейшее создание, терпеливейшее, Господом нам посланное.

Были и просветы, когда Шурка не пил, не валялся где-то в поле на сырой земле, не замерзал по-пьяни на снегу, не отлеживался потом на печи, свесив босые длинные ноги. Обычно просвет был перед приездом сестры Надежды с сыном. И тогда была радость, мы ехали встречать их зимой на Метелице, запряженной в сани к остановке. Недалеко, через наше поле, через перелесок, через мининское поле. Мы с сыном садились в сани, в сено, пахнущее летом, в травинки-цветочки. Шурка — спиной впереди — трогал, и чудо начиналось. Метелица тихо трусила по наезженной санями дороге и этот мерный бег уносил куда-то в далёкое-далёко, в старину и безмятежность, в другую Россию. Так бы ехать и ехать, по зиме без конца и без края, глядеть на мелькание копыт, на плывущие снега, перелески. Вдыхать тёплый лошадиный запах, такой родной, успокаивающий. Подъезжали к последнему столбу в поле, встречали Надю с Толиком, разворачивались. И Метелица срывалась в галоп, летела, неслась домой, что есть мочи, не остановить. Мы вцеплялись в сани, друг в друга, боясь выпасть, сани подлетали вместе с нами, мелькали перелески. Снег из-под копыт, рыжий хвост. Дом, приехали. Метелица останавливалась, как вкопанная, а мы сползали из саней все в сене и приходили в себя. Такой был праздник.

Удивительное дело, но Метелица родила жеребенка, и назвал его Шурка Маяком. Бегал длинноногий, коричневый, неуклюжий и дикий, пугливый, как лось. Бродил по осени по опустевшей деревне. Каждый день подходил к будке соседской Тайги, и они долго стояли, прижавшись мордами, собака и конь. Такой он стал необыкновенно красивый, сильный за два года, необъезженный, молодой. Недолго прожил у нас, исчез. Продал, говорят, Шурка его цыганам, а Метелицу на мясо. Без них деревня опустела.

Но так и стоит у меня перед глазами белая лошадь в белом поле под снегом… Метелица.

Ольга Толстикова
Художник. Золотая Медаль Академии Художеств России, Серебряная Медаль Академии Художеств России. Член МСХ.
http://tolstikova.com/

All materials by this author