(Russian) Земля под белым снегом

Sorry, this entry is only available in Russian. For the sake of viewer convenience, the content is shown below in the alternative language. You may click the link to switch the active language.

От Москвы до Вологды — зимняя дорога, смеркается. Мало где горят огоньки в домах… Подъедешь к моей вологодской деревне — поле впереди, поле сзади. Позади, белизной сокрыта церковь Иоанна Богослова. Разбитая, избитая, под куполом — светлые ангелы.

На лыжи и по полю — вперед. Иду вдоль пустынного Глотова, домой, в Фенино. Три деревни рядом, родные за двадцать пять лет. Ушедшие люди в памяти, все перед глазами, прохожу их дома. Дороги нет, никому уже не нужно. Два года назад проводили Ивана Батова на погост к церкви Николы в Ламанихе, предпоследнего жителя Глотово. Это его, — звучным синим крашеный, дом с белыми наличниками, крашеный им перед самой смертью. Возвращалась тогда — по белой дороге, — веточки елок от его дома долго так не заметались снегом. Всё эти зеленые веточки на белом снегу маячат…

Жена его, Галина, жива, два года уже в психбольнице. Привозили ее домой, получилось, как попрощаться, никого не узнавала. Такой худенькой никогда не бывала, всю жизнь — дородная, осанистая.

— Галя, это я, Оля из Фенино.

Улыбается, не узнает. Иван совсем к тому времени и сам — тоненький, похудевший, ему с ней не справиться.

Жену увезли, Иван остался один. Как-то из Кубенского приехал младший брат, привез батюшку, осветили дом, колодчик, посидели за столом. Иван совсем слабенький, долго сидеть не смог. Маленький, как ребенок, прилег на кровать у печки. Рядом крошечный серый котенок карабкается.

— Ольга, умру я…

— Ваня, ну что ты, что ты…

Что же скажешь, чем утешишь. Брат вот, — молодец, навещает, не бросает.

Уехала в Москву. Когда приехала — веточки еловые на дороге, сразу и поняла… Царство Небесное рабу Божьему Ивану.

Снег. Фотография Morke Foe.

Снег.
Фотография Morke Foe.

Батовы — крепкая была семья, детей не было, жили двое. Трудились от зари до зари. Пчелы, скотинка, баня, стирка, огороды, дом обихоженный, чисто, крепко, добротно. Галина Батова — сильная, литая, не ущипнешь, розовощекая, волосы черные назад зачесаны, гребнем прихвачены. Кричит, бывало, у себя в деревне — «Баню топим, иди!» Слышно по округе, — вот как кричала, силища! Староста наших деревень, ответственный человек, справедливый. Громкая, шумная, веселая, гостей всегда полно в хлебосольном дому. Холила, лелеяла, ублажала всю жизнь, заботилась, как за маленьким — за мужем, все Ваня да Ваня. А Ваня все делал, старался, если бы не больная нога,— все давалось тяжело. Золотые руки, плотник отличный, он и наш дом поднимал. Только уговорить его было трудно, в несколько заходов, — да тяжко, да некогда, да кого другого и откажется, а потом вдруг придет рано утром и начнет работать. Придет, хромая, и начнет с другом Валентином строить, колдовать с деревом. И смотришь, не оторваться, разглядываешь эту другую жизнь, любуешься их мастерством, ловкостью, умением. Русскими мужиками.

Что же случилось, что так все рухнуло… Тоже — все бегала Галина к нам, на тот конец деревни, к закадычной подруге, возвращалась, — шатаясь. Ваня пил, Галина запила.

Осталась в деревне одна Галя Копышева, подруга Гали Батовой. Зима, один фонарь на столбе качается, выхватывает из ночи Галин дом, ободряет светом, метет снег… В темной Вселенной женщина одна, как на орбите в космической станции. В родном доме не страшно.

— Галя, уезжай, сельсовет устроит.

— Не поеду.

Зимой навещали ее одну, — приезжала продуктовая лавка раз в неделю, не давала погибнуть. Какая там выручка, один бензин жгли. Отчаянные. Попробуй снегами проехать, не застрять в заметенных дорогах, проскочить на старой «буханке», когда поблизости нет никого. Только на себя на самих надежда. Ехали к Гале, просто узнать, что жива.

Отец ее, Виташка, пастушил всю жизнь, до снега — босиком, играл заливисто на березовом рожке. Помню, зайдешь — лежит очень-очень старенький на кровати, голая головка — на голове ни волоска. Такой ухоженный, чистенький, во всем белом, слепенький совсем, мирный — Божий человек, облетевший одуванчик.

После смертей отца и мужа — Кандида, попривыкла Галя жить одна. Тоже была семья из двух человек, без детей, — никого не осталось. Последний год — кошки да собаки согревали ее жизнь. С рыжей собакой пригревались рядом на кровати. Собака да телевизор. Белого света и красоты кругом как будто бы и не было, весь мир — в «ящике». Глаза — там, воля — там. Немытая посуда, запахи… Баня новая, всей деревней уговаривали — не мылась, люди перестали заходить. Долго и я не заходила, осенью пришла к ней, как кто – то заставил,— лицо перекошено, разговор невнятный. Вызвали сразу «скорую» из Кубенского, увезли. Все, больше не бывала Галя в родном доме.

Пила… Пили с Кандидом на пару. Помню ее сильную, крепкую, молодую, прибежавшую ко мне во время сенокоса, просившую выпить. Только побыстрее увести, чтобы мой сын не увидел. Повела ее назад, в Глотово. Повела ее через поле, да разве удержать нестойкую. Обвалилась, рухнула, как богатырь, подмяла травы. Утонула в траве, поплыла. Красавица Галя, русые волосы гладко зачесаны, жужжащие пчелы, жар медовых трав, травинки – цветочки приняли к себе как в руки, обняли подкошенную, полумертвую Галю. Лицо — в небо, глаза закрыты, пена белая изо рта. Галя, Галя, тяжела ты, не поднять. Побежала я за мужиками, думала, умирает, не видела никогда такого. А они и идти не хотели, смеялись. Вот ведь, московская, бестолковая. Ну — пьяная, ну что, отлежится, не умрет. Пришли, подхватили, увели.

Потом — «чуфурики» с боярышником на спирту

— От сердца, врач прописал, — побольше купи.

— Да куда ж тебе столько-то.

Пила — лечилась, пила—лечилась. Сколько раз спасали ее зимой, пьяную, замерзшую, раздетую в крыльце. Умер муж, — то ли сам, то ли задушил собутыльник, — прокричали по деревням, затихли. Милиция — милиция меняется, да и кому нужно?..

Сторона моя, сторонушка — пустые деревни. Ну что ж тут плакать, все они ушли…

Без Христа, без веры не выжить. Так вот жестко заканчивают свой век те, кто смолоду был ярок, радостен. Потонули в онемении, черным снегом замело их души. Сколько повесившихся на одну деревню. Кто в лесу на дереве, кто у себя в дому, кто за ножку у табуретки задавился. И это в то время, когда еще и стада в полях, и работа была — была жизнь. Откуда такое отчаяние и слабость в человеке — себя порешить, оставить семьи, детей. За что… И нет к ним сострадания в деревнях, не хотят о них говорить, вроде как и не было их, нет к ним ни жалости, ни осуждения. Ни стона, ни крика. Страшная поножовщина по деревням сегодня превратилась в дело привычное, не затрагивает. Самоубийства, удушенные, зарезанные по «бытовухе», просто так. И в это время написана была «Вологда разгульная». Написано о веселом пьянстве разухабисто, залихватски, с куражом, по-удалому. Кто так не пьет — не русский. Да только «пропили воеводы Вологду»! Да и сам агитатор что-то теперь не крепок здоровьем…

Сколько психически нездоровых, с отклонениями людей. Да в каждой деревне, где теперь жителей по пальцам сосчитать, есть такие.

Это то, о чем не пишут, стараются не говорить. Человек без Бога в деревне, в России. Не говорят о его горе без Бога, не говорят о слабости оставленных. Не говорят и о силе жизни с Богом, о той силе жизни, которую дает Вера. Не говорят и о делении на свет и тьму, на добро и зло в душах русских людей — есть эта четкая граница — без полутонов.

Обереги в орнаментах русской одежды — от той тьмы, приближение которой чувствовали, спасались, как могли. Спасался человек от этого черного снега, оседающего на душу, от заметающей душу черной метели — среди белого и розового, среди вселенской чистоты. Обереги, обереги с головы до пят, по домам — везде обереги. От чего? От себя не спастись… И в лютости, в черной этой лютости били и били церковь Иоанна Богослова, избивали в исступлении, мучили, как человека — Церковь. Бой Света и Тьмы. До сего дня идет это сражение за Свет, за выживание России. Белая Россия — пример нам белой чистоты, первозданности, незащищенной нетронутости, какой-то целомудренности полей и спокойствия.

«Земная природа подобна раю красотами своими и напоминает его собою падшему человеку», — святитель Игнатий Брянчанинов.

Деревня Ламаниха, церковь св. Николы, Крещение. Фотография Ольги Толстиковой

Деревня Ламаниха, церковь св. Николы, Крещение. Фотография Ольги Толстиковой

Без Христа не выжить. «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, иже везде сый и вся исполняяй, сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша».

Снег метет, заметает деревню, прибирает наши дома. Белый снег падает убористо, падает, падает… Деревня Глотово замерла в снегах, ни следочка. Пустые дома, окошки — глазницы. Никто не выглянет, раньше все провожали взглядами из всех домов — человек прошел.

Что здесь будет через десять лет, так же как рядом — с Богословом, где сейчас и намека нет на пять деревень. Там, где раньше деревни были вплотную, одна к одной; где земли не хватало, где боролись за землю, за каждый ее клочок, — сейчас растянулось белое, бескрайнее.

Деревня Ламаниха, церковь св. Николы, Крещение. Фотография Ольги Толстиковой

Деревня Ламаниха, церковь св. Николы, Крещение. Фотография Ольги Толстиковой

Ламаниха, церковь Николы. Больше двадцати раз грабили, давно уже нет икон в церкви. Помню две большие деревянные скульптуры, одна — сидящего Христа. Христос сидящий, затерявшийся среди нас. Теплая, расписанная деревянная скульптура. Помню, как была поражена, увидев это чудо, это необыкновенное произведение искусства в дальней глуши у старушек. Среди этих просторов, вологодскими христианами сотворённая, как и многое другое — верой творимое. Самое ценное в России и по сей день, самое духовное — разошлось из деревень по музеям.

Деревня! Место, где духовная концентрация России в Храме набрала силу и мощь. Христианская Россия! Деревня, где писались иконы — восходили духом, страдали за Веру. Страдали, но не предали Родину за тридцать сребреников. Ради родной Родины, которая теперь сплошное белое, неоглядное, пустынное.

Теперь, в Петербурге и Москве, хранятся памятники величия России из Вологодчины. Там возвеличено то, что потомки мало воспринимают, мало ценят сегодня на Вологодчине — северные иконы — раскрытую русскую душу.

Иконы — это русские идут в своей духовной силе.

Однако пропагандируют вологодские кружева, говорят о костюмах в оберегах — как любопытно, как затейливо. Обереги на сегодня — самый главный интерес, мистический. Чувствуют, видать, люди, натиск врага, — но не многие идут к иконе, ко Христу, за Божьим Светом, за духовным подъемом, за духовной силой.

«Христианство — не русская религия, язычество — наше исконное». Язычество, где мужество рождается в драках, в наигрышах «Под драку»? Сколько их, таких искалеченных, как Иван Батов, с усохшей ногой после драки? В деревне, где всегда ценилась и нужна была мужская сила, он жил изувеченным — может, поэтому и пил. Помню, соседка Неонила рассказывала, как прятала парня из соседней деревни, бежавшего с гулянки. Прятала на сеновале от ватаги гнавшихся за ним с кольями, да с железными прутьями. Не нашли, а то бы и ее порешили. Смелая была.

Видела я драки в нашей деревне, в семьях, между родными. Зверские, с кровью — разнимала. В этом нет поэтики, в этом жуть язычества. Зверь в человеке.

Толя, Толя, плывущий на своей лодочке по реке Сухоне вдоль родных берегов. Анатолий, воспевающий русский народ. Уж кому не знать его радости и горе, — родившемуся среди ельничка-березничка. Толя, горячей души человек — вологодская наша печурка, речистая балалаечка-гармошечка. Куда ж тебя понесло — открыл затхлый сундучок,— а из него — вороньем по северному краю, с карканьем — неоязычество. Что ж ты нас дурачишь, голубчик дорогой, Толечка? Куда же ты ведешь, прельщая своими байками да прибаутками, — писатель Вологодский, Анатолий Константинович, последователь Михаила Задорнова — активно пропагандирующего язычество — так называемое «родноверие», отвергающее Христианскую культуру, высмеивающее Православие? «Мы должны учиться у евреев, славяне — вялоумные» (Михаил Задорнов). Как эта черная бесовская сила, ведущая борьбу с Христианством, — с Россией, вползла под Православное небо, чтобы сокрушить край Северной Фиваиды. Не с твоей ли, Толя, легкой руки? Чумы, шаманизм, этническое шоу для легковерных? Шоу бизнес? Кем финансируется? Много вопросов. Главное, кому нужна эта провокация, раскол в народе?

Время толерантности. Ребята, пропагандирующие «церковь» «Дом горшечника» на улице в Вологде, объясняют мне о свободе вероисповедания, о новой форме проповеди на площади — когда же это успело укорениться, пришла эта мода. И «Дом горшечника» регулярно вещает по «Эху Москвы» Вологды. И НЛП — все есть в толерантной Вологде, только зайди в Интернет. Здесь она не в отстающих, — передовых.

Время толерантности прошло. Идет война — надо знать врага. Идет борьба за разрушение человека, воспитанного на христианских ценностях. Это разрушение уже произошло в Европе, идет кровавая борьба язычества с православием на Украине.

Сквозь язычество, сквозь секты, сквозь непаханные поля, сквозь нищету мы идем вперед! Идут по крещенскому морозу сквозь снега к церкви Николы в Ламанихе наши стойкие, наши святые люди — наши бабушки. Шагающие ко Кресту в Крещенье, согревающие всю Вологодчину. Воинство наше светлое, стоящее со Крестом, наша духовная армия, затерявшаяся в необъятном.

Обрастает земля церквами! Поют колокола Святой Софии на Кремлевской площади! Запоют, аж дух захватит! Поют — Россия — Православная страна! Зовут к сплочению, к битве за Христа!

«Русские идут сквозь тьму языческих веков.
Русские идут сквозь сонм поверженных врагов.
Русские идут, освобождая Третий Рим,
Русские идут в небесный Иерусалим.

Марш, марш, марш,
Русский марш собирает на марш
Всех, не уничтоженных войной.
Марш, марш, марш,
Русский марш, он закончит шабаш
Тех, кто издевался над страной»,
— Жанна Бичевская.

Статья Ольги Толстиковой из выпуска журнала Anastasis.me про Русский Север.

Ольга Толстикова
Художник. Золотая Медаль Академии Художеств России, Серебряная Медаль Академии Художеств России. Член МСХ.
http://tolstikova.com/

All materials by this author